- Сам-от ты говорил с ним? -- помолчавши маленько, спросила Манефа.
- На глаза не пущает меня,- ответил Петр Степаныч.- Признаться, оттого больше и уехал я из Казани; в тягость стало жить в одном с ним дому... А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую - в Петербурге пожил, в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
- Злобность и вражда ближних господу противны,- учительно сказала Манефа.Устами царя Давыда он вещает: "Се что добро иль что красно, но еже жити братии вкупе". Очень-то дяде не противься: "Пред лицом седого восстани и почти лицо старче..." Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
- На все я был согласен, матушка, на все,- молвил на те слова Самоквасов.Все, что мог, уступал, чужие дивились даже... А ему все хочется без рубашки меня со двора долой. Сами посудите, матушка, капитал-от ведь у нас нераздельный; он один брат, от другого брата я один... А он что предлагает?. Изо всего именья отдай ему половину, а другую дели поровну девяти его сыновьям да дочерям, десятому мне... На что ж это похоже?.. Что это за татарский закон?.. Двадцатую долю дает, да и тут, наверное можно сказать, обсчитает. Шел я вот на какую мировую - бери себе половину, а другую дели пополам, одну часть мне, другую его детям. Так нет, не хочет... Все ему мало. Еще меня же неподобными словами обзывает. Каково же мне терпеть это?.. Хочется дяде ободрать меня, ровно липочку.
- Мудреные дела, мудреные!..- покачивая головой, проговорила Манефа и, выславши вошедшую было Евдокею келейницу, стала сама угощать Самоквасова чаем, а перед тем, как водится, водочкой, мадерцей и всякого рода солеными и сладкими закусками.
- Патап Максимыч как в своем здоровье? - спросил Самоквасов после короткого молчанья.
- Здоров,- сухо и нехотя ответила Манефа. Как ни старался Петр Степаныч свести речь на семейство Чапурина, не удалось ему. Видимо, уклонялась Манефа от неприятного разговора и все расспрашивала про свою казначею Таифу, видел ли он ее у Макарья, исправилась ли она делами, не говорила ль, когда домой собирается. Завел Петр Степаныч про Фленушку речь, спросил у Манефы, отчего ее не видно и правду ли ему сказывали, будто здоровьем она стала не богата. Быстрым взором окинула игуменья Петра Степаныча, сжала губы и, торопливо поправив наметку, медленно, тихо сказала:
- В своем месте, надо думать, сидит, не то в иную обитель ушла... На здоровье точно что стала почасту жаловаться... Да это минет.
И тотчас свела разговор на предстоящее переселенье в город.
- Места куплены, лес заготовлен, стройка началась, под крышу вывели, скоро зачнут и тесом крыть,- говорила Манефа.- Думала осенью перебраться, да хлопоты задержали, дела. Бог даст, видно, уж по весне придется перевозиться, ежели господь веку продлит. А тем временем и решенье насчет наших обстоятельств повернее узнаем.