Свет в окне показался... "Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается... Но всего еще только четыре часа... О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой... Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?.."
Погас свет во Фленушкиных горницах, только лампада перед иконами теплится... В било ударили... Редкие, резкие его звуки вширь и вдаль разносятся в рассветной тиши; по другим обителям пока еще тихо и сонно. "Праздник, должно быть, какой-нибудь у Манефиных,- думает Петр Степаныч.Спозаранку поднялись к заутрени... Она не пойдет - не великая она богомольница... Не пойти ли теперь к ней? Пусть там поют да читают,- мы свою песню споем..."
Схватил картуз, побежал, но тотчас одумался. "Увидят, как раз на кого-нибудь навернешься... Еще ночь не минула... Огласка пойдет - лучше остаться".
Поют у Манефы заутреню. По другим обителям тоже стали раздаваться удары в било. Резче и резче носятся они в сыром, влажном воздухе... А у Манефы в часовне поют да поют.
Совсем рассвело, но ровно свинцовые тучи висят над землей. В воздухе белая мгла, кругом над сырыми местами туманы... Пышет север холодом, завернул студеный утренник, побелели тесовые крыши. Ровно прикованный к раскрытому оконцу, стоит в раздумье Самоквасов.
Кончилась служба. С высокого крутого крыльца часовенной паперти старицы с белицами попарно идут. Различает их, узнает иных Петр Степаныч - вот мать Таифа, приехала, значит, от Макарья, вот уставщица Аркадия, мать Лариса, мать Никанора, самой Манефы не видно. Перед старицами певчие белицы, впереди их, склонив голову, медленным шагом выступает Марья головщица. Заунывное пение их раздается:
"Послушай Христа, что вопиет, о дево!" "Что поют, зачем поют?" - думает, слушает необычное пение Петр Степаныч. Пристально смотрит он на шествие келейниц, внимая никогда дотоле не слыханной песне:
"Иди, отвержися земных, да не привлечет тебя страсть..."
К Манефиной келье идут. Что ж это такое? Что они делают? - в недоуменье рассуждает Петр Степаныч и с напряженным вниманьем ловит каждое слово, каждый звук долетающего пения... Все прошли, все до одной скрылись в Манефиной келье.
Ермило Матвеич, увидав из огорода, что гость его стоит у раскрытого окна, тотчас пошел навестить его.