- Ешшо, Марка Данылыш, пажалыста, ешшо давай!
Покончили бутылку. Грустно вздохнул Махмет Бактемирыч, глядя на порожнюю посудину.
- Как кула звать? - спросил он, вынимая из шкапчика бумажки клочок.
- Мокей... Мокей Данилов, - сказал Смолокуров.
Не назвал брата по прозванью, не в догадку бы было татарину, что полонянник братом ему доводится. Узнает некрещеный лоб, такую цену заломит, что только ахнешь.
- Давно ли в Хиве? - продолжал свои расспросы Субханкулов, записывая на бумажке ответы Марко Данилыча.
- Лет двадцать пять, - сказал Смолокуров. Спервоначалу грухмены Зерьяну Худаеву его продали, от Худаева к царю поступил. Высокий такой, рослый, чернявый.
- Зерьян Худаев, знаком, кунак до меня, - сказал Субханкулов. - Якши купса болна караша.
Дело сладилось. Марко Данилыч на прощанье с баем даже маленько пошутил.
- Слушай, Махмет Бактемирыч, - сказал он ему, - хоть ты и некрещеный, а все-таки я полюбил тебя, каждый год стану тебе по дюжине бутылок этой вишневки дарить... Вот еще что: любимая моя сука щенна, - самого хорошего кутенка Махметкой прозову, и будет он завсегда при мне, чтоб мне не забывать, что кажду ярманку надо приятелю вишневку возить.