- Матушка Манефа ни в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила,- сказала мать Филагрия.- Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
- А матушку Манефу можно видеть? - спросил Семен Петрович.
- Никак нельзя,- отвечала Филагрия.- Еле бродит, вряд ли до весны дотянет.
Семен Петрович передал письмо и деньги матери Филагрии. Та, прочитавши письмо, молча и низко поклонилась, потом сосчитала деньги и написала расписку.
- Долго ли здесь прогостишь? - спросила она его.
- Гостить долго мне не приходится,- ответил Семен Петрович.- В Москву спешу по хозяйским делам. Завтра бы утром, пожалуй, и выехал.
- А здесь-то у кого пристал? - спросила Филагрия.
- Да все на старом насиженном месте, у матушки Таисеи в обители,- сказал Семен Петрович.
- Напрасно, не советовала бы я,- молвила на то мать Филагрия.- И Таисея напрасно приняла тебя. Время теперь опасное, хоть до лета, по письмам наших петербургских благодетелей, ничего и не предвидится, а все-таки на грех могут нагрянуть. И вдруг в женской обители постороннего мужчину найдут. И, бог знает, что из этого выведут. Ноне сторонние, что в Комаров приезжают, у иконника, у Ермилы Матвеича, пристают. Вот бы тебе там и остановиться, а ты по-прежнему прямо в святую обитель. И Таисея-то дура набитая, что пустила тебя... Ну на один-от день еще, пожалуй, ничего, авось бог милостив, а ежели дольше останешься в Комарове, к Ермилу Матвеичу переходи, там дело безопаснее.
Под это слово послушница Клавдеюшка внесла самовар и принялась уставлять стол чайным прибором, а другой разными закусками и напитками.