Молчал Патап Максимыч, глядя с любовью на Груню. Она продолжала:
- Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же я помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу... Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
- Полно, полно, моя ясынька, полно, приветная, полно,- говорил растроганный Патап Максимыч, лаская девушку.- Что ж нам еще от тебя?.. Любовью своей сторицей нам платишь... Ты нам... счастье в дом принесла... Не мы тебе, ты добро нам делала...
- Тятя, тятя, не говори. Не воздать мне за ваши милости... А если уж вам не воздать, богу-то как воздать?
Припала Груня к груди Патапа Максимыча и зарыдала.
- Добрыми делами, Груня, воздашь,- сказал Патап Максимыч, гладя по головке девушку.- Молись, трудись, всего паче бедных не забывай. Никогда, никогда не забывай бедных да несчастных. Это богу угодней всего...
- Слушай, тятя, что я скажу,- быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил.- Давно я о том думала,- продолжала Груня,- еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я богу воздать. Как думаешь ты, тятя?.. А?..
- Ты это хорошо сказала, Груня,- молвил Патап Максимыч,- по-божески.
- Жаль мне сироток Ивана Григорьича,- сказала Груня,- я бы, кажись, была им матерью, какую он ищет.
- Как же так? - едва веря ушам своим, спросил Патап Максимыч.- Нешто пойдешь за старика?