- Пойду, тятя, - твердо сказала Груня.- Он добрый... Да мне не он... Мне бы только сироток призреть.
- Да ведь он старый! Тебе не ровня,- молвил Чапурин.
- Стар ли он, молод - по мне все одно,- отвечала Груня.- Не за него, ради бедных сирот...
- Ах ты, Грунюшка моя, Грунюшка! - говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее.- Ангельская твоя душенька!.. Отец твой с матерью на небесах взыграли теперь!.. И аще согрешили в чем перед господом, искупила ты грехи родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал... Чистая, святая твоя душенька!..
- Тятя, тятя, что ты? - вскрикнула Груня. Богоданная дочка и названный отец крепко обнялись.
* * *
На другой день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал в Вихорево. Войдя в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума в таком гневе, что не узнал его. Возвратясь из Осиповки, вдовец узнал, что один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму: в кровь избила ее.
-Вот, кум, посмотри на мое житье!- говорил Иван Григорьич.- Полюбуйся: одну обварили, другую избили... Из дому уедешь, только у тебя и думы - целы ли дети, про дела и на ум нейдет... Просто беда, Патап Максимыч, друг мой любезный, беда неизбывная... Не придумаю, что и делать...
- Молчи ты,- весело отвечал на его жалобы Патап Максимыч.- Я к тебе с радостью.
- Какие тут радости! - с досадой отозвался Иван Григорьич. - Не до радости мне... Думаю, не придумаю какую бы старуху мне в домовницы взять. Спиридоновна совсем никуда не годится.