- Молодец из себя! - заметил Иван Григорьич по уходе Алексея.
- А ты не гляди снаружи, гляди снутри,- сказал Патап
Максимыч.- Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу - беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то же скажет.
- Добрый парень, неча сказать,- молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу,- на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, - с глубоким вздохом прибавила она,- в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил господь каким чадушком. Братец-от родимый... Напасть только одна!
- А где он? - спросил Иван Григорьич.
- У нас обретается,- сухо промолвил Патап Максимыч. - Намедни приволокся как есть в одной рубахе да в дырявом полушубке, растерзанный весь... Хочу его на Узени по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все стороны нет кабака.
- Эка человек-от пропадает,- заметил Иван Григорьич.- А ведь добрый, и парень бы хоть куда... Винище это проклятое.
- Не пьет теперь,- сказал Патап Максимыч.- Не дают, а пропивать-то нечего... Знаешь, что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки-то на роже прошли, человеком смотрит. Как думаешь?
- Как знаешь, Максимыч,- сдержанно ответила Аксинья Захаровна.- Не начудил бы при чужих людях чего, не осрамил бы нас... Сам знаешь, каков во хмелю.
- Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой,-- отвечал Патап Максимыч.Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? - прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.