"Экой дошлый народец в эти леса забился,- сам про себя думал Патап Максимыч.- Мальчишка, материно молоко на губах не обсохло, и тот премудрость понимает, а старый от писанья такой гораздый, что, пожалуй, Манефе - так впору.
- От кого это ты, малец, научился? - спросил он Петряя.
- Дядя учил, дядя Онуфрий,- бойко ответил подсыпка, указывая на дядю.
- А тебя кто научил?- обратился Патап Максимыч к Онуфрию.
- От отцов, от дедов научены; они тоже век свой лесовали,- ответил дядя Онуфрий.
- Мудрости господни!- молвил в раздумье Патап Максимыч. Проговорив это, вдруг увидел он, что лесник Артемий, присев на корточки перед тепленкой и вынув уголек, положил его в носогрейку (Трубка, большею частью корневая, выложенная внутри жестью, на коротеньком деревянном чубучке.) и закурил свой тютюн. За ним Захар, потом другие, и вот все лесники, кроме Онуфрия да Петряя, усевшись вкруг огонька задымили трубки. Стуколова инда передернуло. За Волгой-то, в сем искони древлеблагочестивом крае, в сем Афоне старообрядства, да еще в самой-то глуши, в лесах, курильщики треклятого зелья объявились... Отсторонился паломник от тепленки и, сев в углу зимницы, повернул лицо в сторону.
- Поганитесь? -с легкой усмешкой спросил Патап Максимыч, кивая дяде Онуфрию на курильщиков.
- А какое ж тут поганство? - отвечал дядя Онуфрий.- Никакого поганства нет. Сказано: "Всяк злак на службу человеком". Чего ж тебе еще?.. И табак божья трава, и ее господь создал на пользу, как все иные древа, цветы, и травы...
- Так нешто про табашное зелье это слово сказано в писании?- досадливо вмешался насупившийся Стуколов.- Аль не слыхал, что такое есть "корень горести в выспрь прозябай?" Не слыхивал, откуда табак-от вырос?
- Это что келейницы-то толкуют? - со смехом отозвался Захар.- Врут они, смотницы (Смотник, смотница - то же, что сплетник, а также человек, всякий вздор говорящий. ), пустое плетут... Мы ведь не староверы, в бабье не веруем.