Дверь из горницы отворилась. Авдеева жена, молодая, шустрая бабенка, с широким лицом, вздернутым носом и узенькими глазками, выбежала в сени со свечкой.
- Патап Максимыч! Подобру ль поздорову? Милости просим,- заговорила она.
- Здравствуй, Татьянушка. Что тетка?
- Хворает.
Войдя в горницу, Патап Максимыч увидал, однако, что кума любезная, повязанная белым платком по голове, сама встречает его. Заслышав голос куманька, не утерпела Никитишна, встала с постели и пошла к нему навстречу.
- Какими судьбами до наших дворов? - спрашивала она у Патапа Максимыча.
- Да вот, ехал неподалече и завернул,- отвечал он.- Нельзя же куму не наведать. И то с Рождества не видались. Что, божья старушка, неможется, слышь, тебе?
- Помирать время подходит, куманек. Кости все разболелись. Ломит, тягость такая! - говорила Никитишна.-Таня, ставь-ка, ты самовар да сбери чайку: куманек с холодку-то погреется.
- Рано бы помирать-то тебе, кумушка,- сказал, садясь на лавку, Патап Максимыч.- Пожить надо, внучек вырастить, замуж их повыдать.
- Тебя только послушай, наскажешь,- помаленьку оживляясь, заговорила Никитишна.- Аредовы веки, что ли, прикажешь мне жить? Дело наше бабье: слаб сосуд.