И на страшный суд богу отдати.
О люте в тот час и горце возопию,
Когда воззрю на грозного судию.
В глубокое умиление пришла мать Виринея. Лицо ее, выражавшее душевную простоту и прямоту, сияло теперь внутренним ощущением сладостной жалости, радостного смирения, умильного, сердечного сокрушенья.
- Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!..- тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам,- живите-ка, голубки, по-божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары ни с кем не заводите, всякому человеку добро творите - не страшон тогда будет смертный час, оттого что любовь все грехи покрывает. В порыве доброго, хорошего чувства ласкались девицы к доброй Виринее. Озорная Марьюшка прильнула губами к морщинистой руке ее и кропила ее слезами. Резкий скрип полозьев у окна послышался. Все подняли головы, стали оглядываться.
- Взглянь-ка, Евдокеюшка,- молвила племяннице мать Виринея.- Кого бог принес? Кой грех, не из судейских ли?
Накинув на голову шубейку, вышла Евдокеюшка из келарни и тотчас воротилась. - Матушка приехала! - воскликнула она.
- Ну, слава богу! Насилу-то,- сказала, вставая со скамьи, мать Виринея.
-Идти было к ней. Здорова ли то приехала? Поспешно стали разбирать свои рукоделья девицы и скоро одна за другой разошлись.
В келарне осталась одна Евдокеюшка и стала расставлять по столам чашки и блюда для подоспевшей ужины...