- Обошлась, ничего,- отвечал Дементий.- Лекарь из города наезжал... Лечили... Греха-то что было!..- А что?
- Да лекарь-от из немцев аль бусурманин какой... У людей великий пост, а он скоромятину, ровно собака, жрет... В обители-то!.. Матери бунт подняли, сквернит, знаешь, им. Печки не давали скоромное-то стряпать. Да тут у нас купчиха живет, Марья Гавриловна, так у ней стряпали... Было, было всякого греха!.. Не сразу отмолят...
- А вылечил-таки? - спросил Родион.
- Еще бы не вылечить! - усмехнувшись, ответил Дементий.- Ведь матери, Родионушка, не наш брат - голь да перетыка... У них - деньгам заговенья нет. А богатых и смерть не сразу берет... Рубль не бог, а тоже милует.
- И верно так, Дементьюшка,- сказал Родион,- верно... Дай-ка овсеца коням-то засыпать,- прибавил он, отводя лошадей в конюшню.
- Пойдем,- сказал Дементий и лениво побрел за Родионом.
Меж тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука, глядит - место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только и есть что жирная корова, улегшаяся на солнопеке, да высокий голландский петух. окруженный курами всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял на одной ножке и гордо поглядывал то на одну, то на другую подругу жизни.
Отстегнул приехавший гость фартук, поднялся с грудыподушек в ситцевых чехлах и тихонько вылез из кибитки.
Это был невысокого роста, черноволосый, с реденькой бородкой и быстро бегавшими черными глазками человек, в синей суконной шубке на хорьковом меху и с новеньким гарусным шарфом на шее - должно быть, подарок какой-нибудь оленевской мастерицы... Певец догадался, что он в Комарове, но где же люди? Не в сонное же царство, не в мертвый заколдованный город приехал.
- Ох, искушение!..- молвил он серебристым звонкимголоском и пошел в работницкую поискать, нет ли хоть там живого человека. Изба была пуста.