- Коли на то пошло, я тебе, друг, и побольше скажу,- продолжала Манефа.Достоверно я знаю, что Коряга на мзде поставлен. А по правилам, такой поп и епископ, что ставил его, извержению подлежат, от общения да отречются. Так ли, Василий Борисыч?
- Есть такие правила, точно что есть,- отвечал Василий Борисыч.- Двадесять девятое апостольское, четвертого собора двадесятое, на шестом и на седьмом соборах тож подтверждено.
- То-то и есть,- продолжала Манефа.- Как же должно вашего Софрона епископа понимать?.. А?.. Были от меня посыланы верные люди по разным местам, и письмами обсылалась... Нехорошие про него слухи, Василий Борисыч, ох, какие нехорошие! А Москва его терпит! Да как не терпеть?.. Московский избранник!..
- Это, матушка, вы сказали несправедливо,- возразил Василий Борисыч.- Не было Софрону московского избранья. Сам в епископы своей волей втесался... Нашего согласия ему дадено не было... Да ноне в Москве его и принимать перестали.
- С коих пор?..- быстро спросила Манефа.
- Я все доподлинно вам расскажу,- молвил Василий Борисыч.- Затем и прислан - выслушать извольте.
- Слушаю, друг, слушаю,- медленно проговорила Манефа, облокачиваясь на стол и устремив как уголья горевшие черные глаза на Василья Борисыча.
- Епископа Софрония в миру Степаном Трифонычем звали, Жировым...
- Знаю,- перебила Манефа.- Двор постоялый в Москве держал.- И беглыми попами торговал,- добавил Василий Борисыч.- Развозил по христианству... Свел он, матушка, в то самое время дружбу с паломником одним... Яким Стуколов прозывается.
Чуть заметно дернуло у Манефы бровь, но подавила она вздох и, пустив на глаза креповую наметку, судорожно сжала губы...