- Да насчет того же Софрония, матушка,- отвечал Василий Борисыч.- Узнавши про нечестивые дела его, кладбищенские попечители на первых порах келейно его уговаривали, усовестить желали. И то было неоднократно... Деньги давали, жалованье положили, перестал бы только торговать благодатью да ставил бы в попы людей достойных, по выбору общества. А он и деньги возьмет и беспутных попов наставит... А уследить невозможно - всё в разъездах... Время гонительное, всюду розыски - на одном месте пребывать нельзя, а ему то и на руку... Этак, матушка, без малого четыре года с ним маялись... От того от самого и вам доброго священника до сей поры не высылали... Что с самочинником поделаешь?..- В прежни годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих, выкинули,- укоряла Манефа московского посла.- В четыре-то года можно бы, кажись, изобрать время хоть одно письмецо написать...
Все хотелось, матушка, келейно, по тайности уладить, чтоб молва не пошла... Соблазна тоже боялись,- оправдывался Василий Борисыч.- Хоть малую, а все еще возлагали надежду на Софронову совесть, авось, полагали, устыдится... Наконец, матушка, позвали его в собрание, все вины ему вычитали: и про святокупство, и про клеветы, и про несвойственные сану оболгания, во всем обличили.
- Что ж он? - спросила Манефа. - А плюнул, матушка, да все собрание гнилыми словами и выругал...- сказал Василий Борисыч.- "Не вам, говорит, мужикам, епископа судить!.. Как сметь, говорит, ноге выше головы стать?.. На меня, говорит, суд только на небеси да в митрополии..." Пригрозили ему жалобой митрополиту и заграничным епископам, а он на то всему собранию анафему.
- Анафему! - с ужасом вскликнула Манефа.
- Как есть анафему, матушка,- подтвердил Василий Борисыч.- Да потом и говорит: "Теперь поезжайте с жалобой к митрополиту. Вам, отлученным и анафеме преданным, веры не будет". Да, взявший Кормчую, шестое правило второго собора и зачал вычитывать: "Аще которые осуждены или отлучены, сим да не будет позволено обвинять епископа". Наши так и обмерли: делу-то не пособили, а клятву с анафемой доспели!.. Вот те и с праздником!..
- Ах он, разбойник!- вскочив с места, вскрикнула Манефа. Лицо ее так и пылало...- Истинно так, матушка,- подтвердил Василий Борисыч.- Иначе его и понимать нельзя, как разбойником... Тут, матушка, пошли доноситься об нем слухи один другого хуже... И про попа Егора, что в воду посадил, и про золото, что с паломником Стуколовым под Калугой искал... Золото, как слышно, отводом только было, а они, слышь, поганым ремеслом занимались: фальшивы деньги ковали.
Наклонив голову, Манефа закрыла ее ладонями. Смолк Василий Борисыч.Дальше что? - спросила игуменья, подняв голову после минутного молчанья.
Не думал Василий Борисыч, какими ножами резал он сердце Манефы.
- Жалобу к митрополиту послали,- продолжал он,- другого епископа просили, а Софрона извергнуть.
- Ну? - спросила Манефа.