- Не слыхать!.. Что ж так?.. Ну да эти невесты в девках не засидятся перестарками не останутся,- заметила Виринея.- И из себя красовиты и умом-разумом от бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся. Таких невест в миру нарасхват берут.
Жутко было слушать Алексею несмолкаемые речи словоохотливой Виринеи. Каждое ее слово про Настю мутило душу его... А меж тем иные думы, иные помышленья роились в глубине души его, иные желанья волновали сердце.Распрощавшись с Виринеей, снабдившей его на дорогу большим кульком с крупичатым хлебом, пирогами, кокурками, крашеными яйцами и другими снедями, медленными шагами пошел он на конный двор, заложил пару добрых вяток в легкую тележку, уложился и хотел было ужехать, как ровно неведомая сила потянула его назад. Сам не понимал, куда и зачем идет. Очнулся перед дверью домика Марьи Гавриловны.
"Зайду... скажу, что за письмом... что ехать пора..." - подумал он, не помня приказа Манефина, и с замираньем сердца, робким шагом, взошел на крыльцо.
В горнице встретил он Таню, прислужницу Марьи Гавриловны.
- Что надобно вашей милости? - спросила она у Алексея.
- За письмом... Марья Гавриловна зайти велели,- ответил он вполголоса.
- Обождите маленько. Скажу ей,- молвила девушка, окинувлюбопытным взором Алексея.
Долго ждал он возвращения Тани. Сердце так и замирало, так и колотилось в груди, в ушах звенело, в голове мутилось... Сам не свой стоял Алексей... Сроду не бывало с ним этого.
Вышла девушка, молвила, что Марья Гавриловна письма не изготовила.
- Ехать пора мне,- сказал он задрожавшим от такой вести голосом.- Матушка Манефа скорей наказывала ехать... Путь не ближний... Лошади заложены.