Смутилась, опустила глаза... Слова не может сказать... Заговорил Алексей Евграфов голос, его говор...
Как в тумане каком пробыла Марья Гавриловна, пока стояла перед Алексеем, а вышел он, тяжело опустилась на стул и закрыла руками лицо... Тяжело и сладко ей было. Почувствовала она особое биенье сердца, напоминавшее золотые минуты, проведенные когда-то в уголке садика, поросшего густым вишеньем. Таня вошла.
- Что это с вами, сударыня? - сказала она.- Больно, видно, неможется личико-то так и горит... Легли бы в самом деле.
- И то лягу, Таня,- ответила Марья Гавриловна.- Пойдем-ка, раздень меня... Нет, уж я не пойду к матушке. После, завтра, что ли...
Часа три пролежала Марья Гавриловна. Роями думы носятся в ее голове. Про Евграфа вспоминала, но мысль своевольная на Алексея как-то все сворачивала.
Вошла Таня, сказала: "Осиповский приказчик за письмом пришел". Вскочила с постели Марья Гавриловна.
- Одеваться скорей... Скажи, обождал бы маленько... Ах, нет... Скажи, письма, мол, не успела написать... Да ведь я сказала, чтоб он после обеда пришел.
Таня вышла. Тут только вспомнила Марья Гавриловна про письмо Патапа Максимыча. Оно лежало нераспечатанным.
"Ответ надо писать" ,- подумала она и, взявши письмо, стала читать... Не понимает ничего.
Таня пришла, сказала, что приказчик уезжает, кони заложены, матушка-де Манефа ехать скорей велит.