Встал Патап Максимыч, в моленную пошел. Там все свечи были зажжены, канонница Евпраксия мерным голосом читала канон за болящую.
- Евпраксеюшка,- молвил Патап Максимыч,- самому мне невмоготу писать, напиши, голубка, письмецо в Городец к Михаилу Петровичу Скорнякову, просит, мол, Патап Максимыч как можно скорее попа прислать, а нет наготове попа, так старца какого... дочку, мол, надо исправить ' Исповедать.'.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч - а там с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня, как заболела Настя, перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти не выходил из нее.
- Что ты, Никифор? - грустно спросил его Патап Максимыч.
- Помирает!..- всхлипывая, молвил Никифор и горько, по-детски заплакал... Патап Максимыч не отвечал ему. Лекарства не помогли. По-прежнему Настя в забытьи лежит. Дыханье становилось слабей и слабей. Андрей Богданыч стал задумываться.
Только пять дней прошло с приезда лекаря, а Патапа Максимыча узнать нельзя, лицо осунулось, опухшие глаза впали, полуседая борода совсем побелела. На шестой день Андрей Богданыч сказал ему: - Силы упали, лекарства не действуют.
- Не действуют? - дрожащим голосом молвил Патап Максимыч.
- Последнее средство употреблю, мускуса дам...- продолжал Андрей Богданыч.
- Мускуса? - бессознательно повторил за ним ПатапМаксимыч, не понимая слова.
- Да,- подтвердил Андрей Богданыч.- От мускуса на короткое время возвратятся ей силы; тогда дам ей решительное средство... Поможет - хорошо, не поможет - божья воля.