- Ничего, мамынька, ничего, теперь мне легко... У менятеперь ничего не болит... Ничего... И светлая, как ясный день, улыбка ни на миг не сходила с уст ее, и с каждым словом живей и живей разгорались глаза ее.
Вдруг слетела улыбка, и глаза стыдливо опустились. Слабо подняла она исхудавшую руку и провела ею по лбу, будто что вспоминая.
- Мамынька,- тихо сказала она,- наклонись ко мне. Аксинья Захаровна наклонилась.
- Прости ты меня, господа ради,- жалобно прошептала Настя.- Не жилица я на белом свете, прости меня, родная.
- Что поминать, что поминать? - всхлипывая, тихо молвила Аксинья Захаровна.
- Тяте сказывала? - шепнула Настя.
- Ох, сказала, дитятко, сказала, родная ты моя,- еще тише промолвила Аксинья Захаровна.
- Кто еще знает? - спросила Настя. - Кому знать? Никто больше не знает,сказала Аксинья Захаровна.
- Скажи, чтоб не погневались, вышли бы все, а ты останься с тятенькой...младенческим каким-то голоском пролепетала Настя и закрыла усталые глаза.Когда вышли все, зорко взглянула она на отца, и слезасверкнула на ресницах ее.
- Прости меня, тятя... Согрубила я перед тобой...