- Вот уж истинно ангелоподобное пение там было. Стоишь, бывало, за службой-то - всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета в ум не приходит... Да, велико дело церковное пение!.. Душу к богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает...
- Что ж, матушка, и вашего пения похаять нельзя - такого мало где услышишь,- сказал Василий Борисыч.
- Какое у нас пение,- молвила Манефа,- в лесах живем, по-лесному и поем.
- Это уж вы напрасно,- вступился Василий Борисыч.- Не в меру своих певиц умаляете!.. Голоса у них чистые, ноту держат твердо, опять же не гнусят, как во многих местах у наших христиан повелось...- А ты, друг, не больно их захваливай,- перебила Манефа.- Окромя Марьюшки да разве вот еще Липы с Грушей (Липа - уменьшительное Олимпиады, Груша - Агриппины, или, по просторечию, Аграфены.), и крюки-то не больно горазды они разбирать. С голосу больше петь наладились, как господь дал... Ты, живучи в Москве-то, не научилась ли по ноте петь?- ласково обратилась она к смешливой Устинье.
- Когда было учиться-то мне, матушка?- стыдливо закрывая лицо передником, ответила пригожая канонница.
- Все дома да дома сидишь - на Рогожском-то всего только раз службу выстояла.
- Она понятлива, матушка, я ее обучу,- улыбнувшись на Устинью, молвил Василий Борисыч.
Зарделась Устинья пуще прежнего от речей московского посланника.
- Обучай их, Василий Борисыч, всех обучай, которы только тебе в дело годятся, уставь, пожалуйста, у меня в обители доброгласное и умильное пение... А то как поют? Кто в лес, кто по дрова.
- Оченно уж вы строги, матушка,- сказал Василий Борисыч.- Ваши девицы демество даже разумеют, не то что по другим местам... А вот, бог даст, доживем до праздника, так за троицкой службой услышите, каково они запоют.