- Вольному воля! - понизив голос, ответила Манефа.- Господь призрит на нища и убога - проживем и без твоих милостей.
- Ну и живите, только других не корите,- молвил Патап Максимыч и, обратясь к Ивану Григорьичу и удельному голове, прибавил: - Эка, подумаешь, бездонная кадка эти келейницы!.. Засыпь их кормом поверх головы, одно вопят: "Мало, еще подавай!"
- Не суесловь, безумный! - возвысила голос Манефа.- Забыл, что всяко праздно слово на последнем суде взыщется?
- Много ж тебе с твоими келейницами ответов-то придется давать тогда,усмехнулся Патап Максимыч.- Ведь у вашей сестры, что ни слово, то вранье либо сплетня какая.
- Безумное слово, нечестивая речь!..- вспыхнула мать Манефа, но тотчас же стихла. Не слыхать ее голоса больше.
И, не внимая усердным потчеваньям Аксиньи Захаровны, невкушала она от сладких брашен, сготовленных Никитишной.
Глядя на свою матушку, и старицы с белицами воздержались от ястия и пития, хоть и было это им за великую досаду. Только Фленушка с Марьюшкой, как не их дело, кушали во славу божию... Устинья Московка не ела, рвалось и кипело у ней сердце, мутился разум. Чуя недоброе, глаз не спускала она с Василия Борисыча и зорко стерегла, не взглянет ли он на хозяйскую дочь... Но он сидел, ровно к смерти приговоренный... Молчит, потупя очи, и тоже ни единой яствы не касается... Собравшись с духом, спросила у мужа Аксинья Захаровна, что за дела вздумал он на Горах заводить. Не ответил Патап Максимыч. Не взглянул даже на сожительницу.
Проводили удельного голову, проводили и Груню с Иваном Григорьичем. Манефа спешно в путь снаряжается. Узелкам, коробкам, укладочкам да сундучкам у келейниц ни конца, ни счета; у каждой старицы, у каждой белицы свой дорожный обиход. Опричь перин да подушек, надо весь скарб собрать и в повозки покласть...
А тут подоспели Парашины сборы. В один чемодан всего не убрать, другой прихватили.. Одного платья что брала... Платки левантиновые, две шали турецкие, лент в косу десятка два, передники всякие, рукава, сарафанов дюжины полторы: ситцевые для прохлады, шерстяные для обиходу, шелковые для наряду в часовню аль при гостях надеть... Нельзя же Параше без дорогих нарядов - не простая девица в скиты едет,- одна-единственная дочка Патапа Максимыча.
Сидя в бывшей Настиной светлице, молча глядела Манефа, как Фленушка с Устиньей Московкой укладывали пожитки ее в чемоданы. Вдруг распахнулась дверь из сеней, и вошел Патап Максимыч, одетый по-домашнему: в широкой рубахе из алого канауса, опоясанной шелковым поясом, вытканным в подарок отцу покойницей Настей. Поглядел он на укладыванье, поглядел на Манефу, почесал слегка голову и молвил сестре: