И в душевном смятенье стал ходить он по горницам; то на одном кресле посидит, то на другом, то к окну подойдет и глядит на безлюдную улицу, то перед печкой остановится и зачнет медные душники разглядывать... А сам то и дело всем телом вздрагивает...
- Седни, что ли, поедем? - после долгого молчанья спросила Прасковья Патаповна.
- Успеешь, матушка. Не на радость едем, успеешь отцовскими-то побоями налакомиться,- молвил с досадой Василий Борисыч и велел жене идти в свою комнату, тем отзываясь, что надо ему с Феклистом Митричем поговорить.
"Ах ты, господи, господи! - думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка.-Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и в сторону... Хоть бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем... Им бы только потешиться... А тут вот и вывертывайся, как знаешь... С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того..."
И вдруг видит: из-за угла выходят на улицу две женщины, обе в черных сарафанах, обе крыты большими черными платками в роспуск... "Батюшка светы! Мать Манефа с Аркадией". Так и отбросило Василья Борисыча от окошка.
- Как же вы, сударь Василий Борисыч, насчет обеда распорядиться желаете? весело спросил его вошедший в ту минуту Феклист Митрич. Радостным довольством сиял он после щедрой расплаты Самоквасова.
- Мать Манефу Комаровскую знаете? - быстро спросил его Василий Борисыч.
- Как не знать матушку Манефу? Первая по всем скитам старица. Тетенька теперича вам никак будет,- ответил Феклист Митрич.
- Она? - показывая в окно, растерянным голосом спросил Василий Борисыч.
- Она самая, а с ней Аркадия, ихняя уставщица. Давеча с утра в город они приехали - из Шарпана, должно быть, с праздника,- говорил Феклист Митрич.