Грозны и громки были крики его, но злобой не звучали. Обряд справлял Патап Максимыч.
- Тятенька!.. Прости, Христа ради! - со слезами молила Параша.
- Я те дам Христа ради!..- кричал Патап Максимыч.- Уходом вздумали!.. Самокруткой!.. Вот тебе, вот тебе!..- и усердно зачал плеткой хлестать то дочь, то зятя любезного.
Аксинья Захаровна прибрела, Груня за ней. Как увидела Аксинья Захаровна Парашу с Васильем Борисычем, так и всплеснула руками.
- Головоньку с плеч снесли! Без ножа вы, злодеи... меня зарезали!.. Погубители вы мои!.. Срам такой на дом честной навели!.. На то ль я растила тебя, паскудная, на то ль я кормила-поила тебя!.. Взростила я, бедная, змею подколодную, вспоила, вскормила свою погубительницу!
- Мамынька!.. Прости меня, окаянную, благослови свое детище!..- голосила Прасковья Патаповна у ног матери, но и та ее отталкивала, а Патап Максимыч по-прежнему плеткой работал.
- Я те прощу!. Я те благословлю!- кричал он. Наконец, устал кричать, устал и плеткой хлестать.
- Простить, что ли, уж их, старуха? - с ясной улыбкой обратился он к Аксинье Захаровне.
- Как знаешь, кормилец,- жалобно промолвила Аксинья Захаровна.- Ты в дому голова - как ты, так и я...
- Ну, так и быть... Прощать так прощать, миловать так миловать!.. Вставайте!.. Бог вас простит,- стегнув в последний раз зятя с дочерью, сказал Патап Максимыч и бросил в сторону плетку.