- Спаси его Христос,- молвила Манефа.- Мать Виринея, изготовить Марку Данилычу Таифину келью; хорошенько в ней прибери.
Когда ж Аркадия, кончив рассказ, сотворила перед сидевшей игуменьей обычные метанья, та сказала:
- Слава господу богу и пречистой владычице богородице, что было у вас все по-хорошему... Устали, поди, с дороги-то? - прибавила она, приветно улыбнувшись.- Ступайте, матери, с богом, девицы, отдохните, спокойтесь, господь да будет над вами. Подите.
Стали одна за другой благословляться: сперва Аркадия, потом Никанора, за ними Виринея и другие старицы, потом белицы. И, благословясь одна за другой, выходили из кельи. Остались Параша с Фленушкой и Марьюшкой ль Василий Борисыч с Устиньей Московкой.
Думается Марьюшке, с ума нейдет у Фленушки, как бы скорей повидаться с молодцами, что стояли у въездных ворот Бояркиных. Огнем горит, ключом кипит ревнивое сердце Устиньи, украдкой кидает она палючие взоры на притомившегося с дороги Василья Борисыча и на дремавшую в уголке Парашу.
- Ну, что, Василий Борисыч, как показалось тебе в наших лесах? - спросила Манефа.- Понравилось ли тебе на Китеже?
- Оченно занятно, матушка. С любопытством поглядел я на ваши места богомольные,- степенно ответил Василий Борисыч.
- Не ладно только, что в огонь-то чуть было не угодили... Эка беда какая! - молвила Манефа.
- Да, матушка, едино божие милосердие сохранило нас от погибели,отозвался Василий Борисыч.- Грешный человек, совсем в жизни отчаялся. "Восскорбех печалию моею и смутихся... Сердце мое смутися во мне, страх смерти нападе на мя, болезнь и трепет прииде на мя... но к богу воззвах, и господь услыша мя". Все, матушка, этот самый - пятьдесят четвертый псалом я читал... И услышал господь грешный вопль мой!..
- Его святая десница! - вздохнула Манефа, благостно взглянув на иконы.