- Не огорчу тем матушку. Это в гроб уложит ее,- сказала Фленушка и встала с луговины.
- Не надивлюсь я тебе, Фленушка, не пойму тебя,- поднимаясь за ней, сказал Самоквасов.- Ну, а как матушка-то помрет?.. Тогда что?.. А она ведь не долгая на земле жилица.. Тогда что будет с тобой?.. Тогда куда денешься?
- Отстань!.. Не досаждай! - вскликнула Фленушка.- И без тебя тошнехонько!..
Затуманилось чело ее, заискрились очи, и порывистое, тяжелое дыханье стало вздымать высокую грудь.
- Повенчавшись, при месте была бы,- продолжал Самоквасов.- Никто бы тебя не обидел, у всех бы в почете была... А без матушки заедят тебя в обители, выгонят, в одной рубашке пустят... Я уж слышал кой-что... Мутить только не хочу... Опять же везде говорят, что вашим скитам скоро конец...
- Замолчишь ли, непутный?..-- вскрикнула Фленушка, и в голосе ее задрожали слезы отчаянья...
- Подумай хорошенько!..- после немалого молчанья сказал Самоквасов.Теперь не прежнее время, "голопятым тысячником" теперь меня не назовешь, теперь мы сами с капиталом.
- Обсчитает тебя дядя-то - небрежно кинула слово Фленушка.
- Известно, обсчитает!..- спокойно, с уверенностью ответил Самоквасов.Как же не обсчитать? До всякого доведись!.. Только как он, собачий сын, там ни обсчитывай, а меньше ста тысяч целковых на мою долю выдать ему не придется...
- Полно-ка ты, Петруша,- молвила Фленушка.-- Широко не шагай, высоко не заглядывай!.. Даст дядя тысчонки две-три, с тем и отъедешь.