И их отвели в детскую.
Пока они ещё не были застегнуты, заглянула Мать с белой материей по плечам; она растирала своё лицо.
— Я позову их, когда посчитаю нужным, Няня, и они могут спуститься вниз, показаться, а потом возвратиться назад, — сказала она.
Сначала раздели Солнце, почти догола, и снова одели в белую рубашку с узором из красных и белых ромашек, в бриджи с завязками по бокам и подтяжками поверх них, белые носки и красные ботинки.
— Теперь ты в своём русском костюме, — сказала Няня, разглаживая внизу бахрому.
— Я? — сказал Солнце.
— Да. Садись тихо на этот стул и смотри на свою младшую сестрёнку.
Чтобы одеть Луну потребовалась целая вечность. Она надела носки и сделала вид, что падает на кровать и замахала как обычно своими ножками на Няню. И всякий раз, когда Няня пыталась накрутить локоны пальцем и влажной щёткой, Луна оборачивалась и просила Няню показать ей фотографию своей броши или что‑то вроде этого. Но, в конце концов, и её одели. Платье было полностью белым и украшено мехом; пух оказался даже на ножках комода. На белых туфлях красовались огромные бусины.
— Ах, ты мой ягнёночек, — сказала Няня. — Ты прямо как херувимчик с картинки на пудренице! — Няня кинулась к двери. — Мэм, на одну минуту.
Снова зашла мать, с наполовину распущенными волосами. — Ой, — воскликнула она, — Что за красота!