Она продолжала. «Я не встречала никого, кто нравился бы мне так, как ты. Ни с кем и никогда я не чувствовала себя такой счастливой. Но это не то, я уверена, что имеют в виду люди и о чем пишут в книгах, когда говорят о любви.
Понимаешь? О если бы ты только знал, какое ужасное у меня ощущение. Но мы были бы как… Голубь с Голубкой.»
Это была последняя капля. Реджинальду это показалось концом всему и настолько ужасно верным, что стало невыносимо. «Не надо растолковывать», сказал он, отвернулся от Анны и окинул взглядом лужайку. По ту сторону был домик садовника и темный остролист рядом с ним. Влажные, синеватые, прозрачные клубы дыма зависли над трубой. Они выглядели нереальными.
Какая боль пронзила горло! Мог ли он что-то сказать? Всё же, попытался. «Мне пора домой,» — прохрипел он и пошёл через лужайку. Но Энн побежала за ним.
— Нет, не надо. Нельзя так уходить, подожди, — умоляла она. — Нельзя уходить с таким чувством. И она посмотрела на него вверх, нахмурившись и кусая губу.
— Да всё в порядке, — сказал Реджи, ободряя себя. — Я… я… — и он махнул рукой, как бы говоря: «Я переживу.»
— Но ведь это ужасно, — сказала Энн. Она стиснула руки и встала перед ним. Ты, конечно же, понимаешь, чем для нас обоих обернулся бы брак, правда?
— О, вполне, вполне, — сказал Реджи, глядя на неё усталым взором.
— Я чувствую, как нехорошо, как ужасно я поступаю. Я имею в виду, все это очень хорошо для Голубя и Голубки. Но вообрази это в действительности — только вообрази!
— Да, безусловно, — сказал Реджи, и пошел. Но опять Энн остановила его. Она потянула его за рукав, и к удивлению на этот раз, вместо того чтобы засмеяться, она посмотрела на него, как маленькая девочка, которая собиралась заплакать.