— Держи руку, — говорит Боуги.
У них не получается идти слишком быстро. Их головы согнуты, их ноги, едва соприкасаются. Они идут широким шагом по городу, как будто один целеустремлённый человек, вниз по зигзагам асфальта, где растёт дикий фенхель, и к эспланаде. Темнеет — опускаются сумерки.
Ветер такой сильный, что на своём пути им приходится пробиваться сквозь него, они шатаются, как двое старых пьяниц. Все бедные маленькие деревца пахутукавы на эспланаде пригнулись к земле.
— Давай! Ну же! Давай подойдём ближе!
Вода в море за волнорезом поднялась высоко. Они снимают свои шляпы и её волосы, солёные на вкус, прилипают к губам. Море так высоко, что волны даже не разбиваются; они с глухим шумом бьются о шершавую каменную стену и поглощаются поросшими водорослями, промокшими ступеньками.
Мелкие брызги летят из воды прямо на эспланаду. Они покрылись каплями; у нее во рту вкус соли, влажный и холодный.
Голос Боуги прерывается. Когда он говорит, его голос устремляется вверх, а потом вниз как в гамме. Забавно — от этого хочется смеяться — и это как раз соответствует дню. Ветер разносит их голоса — фразы уносятся вдаль, как узкие ленты.
— Быстрее! Быстрее!
Темнеет. В порту на большой, неповоротливой барже с углем зажглись два огня — один высоко на мачте, а другой на корме.
— Посмотри, Боуги. Посмотри вон туда.