— Впрочем, можете и мне тоже принести шоколада.
Пока мы ждали, она вынула маленькую золотую пудреницу с зеркалом в крышке, встряхнула маленькую пуховку, как будто с неохотой, и припудрила свой милый носик.
— Хенни, — сказала она, — убери эти цветы. Она указала пуховкой на гвоздики, и я услышал её бормотание, — Не выношу цветов на столе.
Они очевидно вызывали у нее сильную боль, поскольку она решительно закрыла глаза, пока я их выносил.
Официантка возвратилась с шоколадом и чаем. Она поставила перед ними большие, пенящиеся чашки, а ко мне придвинула пустой стакан. Нос Хенни погрузился в чашку, затем появился на одно короткое мгновение с небольшой дрожащей каплей сливок на кончике. Но он, как маленький джентльмен, торопливо его вытер. Я сомневался, должен ли я привлечь её внимание к её собственной чашке. Она её не замечала — просто не видела — и вдруг внезапно, как бы случайно, сделала глоток. Я посмотрел с тревогой; она слегка вздрогнула.
— Ужасно сладкий! — сказала она.
Крошечный мальчик с головой как изюмина и шоколадным телом пришел с подносом печенья — рядами выложенные маленькие чудачества, маленькое вдохновение, маленькие тающие грезы. Он предложил их ей.
— О, я ничуть не голодна. Уберите их.
Он предложил их Хенни. Хенни бросил на меня быстрый взгляд — который, должно быть, означал чувство удовлетворения — он взял с шоколадным кремом, кофейный эклер, меренгу с каштанами и крошечный рожок со свежей клубникой. Ей стоило труда наблюдать за ним. Но когда мальчик собрался уходить, она протянула ему свою тарелку.
— Ну, хорошо дайте и мне одно, — сказала она.