— Началось-таки, Пущин?
— Началось, Голицын.
— А помните, вы говорили, что раньше десяти лет и подумать нельзя?
— Да вот не подумавши, начали.
— И вышло неладно?
— Нет, ладно.
— Все будет ладно! Все будет ладно! — твердил Оболенский, тоже как в беспамятстве, но с такой светлой улыбкой, что, глядя на него, у всех становилось светло на душе.
А Вильгельм Кюхельбекер, неуклюжий, долговязый, похожий на подстреленную цаплю, рассказывал, как его по дороге на площадь извозчик из саней вывалил.
— Ушибся?
— Нет, прямо в снег, мягко. Как бы только пистолет не вымок.