— Тоже не знаю.
— А, может быть, припомните?
— Нет, не припомню.
— Плохая же память у вашего сиятельства, — опять усмехнулся Левашев и закрутил свой ус. — Ну, так я вам напомню: это ваши слова. А теперь не угодно ли назвать тех из ваших товарищей, кои были на этом собрании.
— Извините, ваше превосходительство, этого я никак не могу сделать.
— Отчего же-с?
— Оттого, что, вступая в Общество, я дал клятву никого не называть.
Левашев отложил перо и откинулся на спинку кресла.
— Послушайте, Голицын. Чем долее вы будете запираться, тем хуже для вас. Вы хотите спасти ваших товарищей, но никого не спасете, а себя погубите. Говорю вам: правительству все уже известно, и признание ваше нужно для вас же самих: чистосердечное раскаяние — единственный путь к милосердию государя, — повторял он, видимо, слова заученные. — Ну, что ж вы молчите? Ничего говорить не хотите?
— Не хочу.