Пестель слушал, как человек, которому хочется спать; наконец, прервал с усмешкою:
— Говоря откровенно, мне и здешняя жизнь надоела. Закон мира — закон тождества: а есть а, Павел Иванович Пестель есть Павел Иванович Пестель. И это 33 года. Скука несносная! Нет, уж лучше ничто. Там ничто, но ведь и здесь тоже. Из одного ничто в другое. Хороший сон — без сновидений, хорошая смерть — без будущей жизни. Мне ужасно хочется спать, господин пастор.
— Schrecklich! Schrecklich!
От причастия отказался решительно.
— Благодарю вас, это мне совершенно не нужно. Когда же Рейнбот начал убеждать его раскаяться, он, подавляя зевоту, сказал:
— Aber, mein lieber Herr Reinbot, wollen wir uns doch besser etwas über die Potitik unterhalten.[73]
И заговорил об английском парламенте. Рейнбот встал.
— Извините, господин Пестель, я не могу говорить о таких вещах с человеком, идущим на смерть.
Пестель тоже встал и подал ему руку.
— Ну что ж, доброй ночи, господин Рейнбот.