— Я, видишь ли, друг мой, почел бы, разумеется, за счастье… Но ты знаешь мои обстоятельства: не могу я жениться, не вправе связать жизнь молодого существа…
— А вправе обесчестить?
— Послушай, Рылеев, кажется, Глафира Никитична не маленькая…
— Еще бы маленькая! Старая девка. Но пока она в моем доме, я никому не позволю…
— Да что ты горячишься, помилуй? У нас ведь ничего и не было…
Если бы случилось это на Кавказе, Якубович принял бы вызов; у него была храбрость тщеславия, и он стрелял превосходно, а Рылеев плохо; но здесь, в Петербурге, на виду государя, поединок грозил новою ссылкою, окончательным расстройством карьеры, а может быть, и раскрытием Тайного Общества — и тогда неминуемой гибелью.
— Ты знаешь, душа моя, я не трус и всегда готов обменяться пулями, — но на тебя рука не подымется. Да и не за что, право…
— А, так ты вот как, подлец! — закричал Рылеев, и вихор поднялся на затылке его, угрожающий, как, бывало, в корпусе, перед дракою. — Так не будешь, не будешь драться?
Еще в начале разговора послышался в прихожей звонок; потом второй, третий, четвертый, — все время звонили; испорченный колокольчик дребезжал слабо и, наконец, в последний раз глухо звякнув, совсем умолк: верно, опять оборвался.
«Э, черт! Кого еще принесла нелегкая? А Филька, подлец, дрыхнет», — думал Рылеев полусознательно, и это усиливало бешенство его.