Прокофьевна отвернулась, чтобы не заплакать, но не уходила, как будто ждала чего-то.
— Так вот и будет стоять, пока не выгоню, — шепнула Софья по-французски Голицыну. — Как мучает, если бы вы знали, как она меня мучает, Господи! А все оттого, что любит… Злейшие враги — любящие. Разве не так?
— Так-то так, да уж очень зло… Пожалуй, злее усмешки Вольтеровой.
— У меня теперь все такие злые мысли, острые. Больно от них, как если иголку раскалить на огне и воткнуть в тело. Вот и в вас втыкаю, бедненький, вижу, как от боли корчитесь…
— Ничего, только бы вам полегче, — проговорил он, целуя прозрачно-бледную, с голубыми жилками, руку ее, такую мертвую, такую детскую.
— Ну, давайте овсянку кончать, а то ни за что не уйдет, — оглянулась Софья на Прокофьевну. — Одним духом. Девятая, десятая, одиннадцатая, двенадцатая… Уф! Уберите скорей эту гадость. Ну, няня, видишь, — кончила. Не сердись же, не плачь, глупенькая! Мне лучше. Ну, право, совсем хорошо. Ступай с Богом. Князь почитает, а я отдохну.
Голицын начал читать «Светлану» Жуковского.
— Нет, не надо, не надо, лучше другое! — остановила Софья. — Помнишь, в Покровском у пруда за теплицами?
Где, невеста, где твой милый,
Где венчальный твой венец?