— Да сколько же раз мне вам повторять: не могу я ничего остановить! Не меня обвиняйте, а государя.
— Ну, так поди к царю, стань перед ним на колени и скажи, что сам делал худо и его…
— Как вы смеете, — вдруг закричал Голицын и затопал ногами, — как вы смеете говорить так о государе императоре? В революции других обвиняете, а сами же — революционист отъявленный…
— Аз есмь раб Господа моего, Иисуса Христа, послан тебя обличить, да покаешься! — закричал и Фотий. — Предстану с тобою на Страшном суде, обличу, сокрушу, осужу в геенну огненную!
Оба кричали. Анна слушала из-за дверей в ужасе: «Ох, подерутся!»
— Ну, с вами, отец, не сговоришь, — попятился Голицын к лестнице, думая уже только о том, как бы уйти от греха. — Нога моя здесь больше не будет, так и доложу государю. Честь имею кланяться…
— Стой, погоди! Так не уйдешь, не отвертишься! Се, аз простираю руку мою…
— Пустите же, пустите! — кричал Голицын в испуге, стараясь вырвать руку, но Фотий не пускал: одной рукой держал князя, другою поднял крест, и так страшно было лицо его, что вдруг показалось Голицыну, что он сейчас ударит его крестом, как ножом, — убьет.
— Се, аз руку мою простираю к небу, и суд Божий изрекаю на тя и на всех! Много ли вас? Тьмы ли тем бесчисленные? Выходите все! Да поразит вас всех Господь! Отлучаю! Извергаю! Проклинаю! Анафема!
Голицын побледнел. «Сумасшедший!» — промелькнуло в голове его, точно так же, как намедни у государя. Последним отчаянным усилием вырвал он руку и пустился бежать; вверх по лестнице и через все покои дома бежал так быстро, что на груди его орденская звезда прыгала и фрачные фалды развевались.