— Нет, потом…
Он понял, что «потом» значит: «когда умру».
— Сделайте это для меня, обещайте, что сделаете.
— О чем же нам с ним говорить?
— Спросите, узнайте все, что он думает, чего хочет… чего они хотят для блага России… Ведь и вы того же хотите?
— Кто они?
— Ты знаешь, — кончила по-русски: — не спрашивай, а если не хочешь, не надо, прости…
Да, он знал, кто они. Какая низость! Восстановлять дочь против отца, ребенка больного, умирающего делать орудием злодейских замыслов. Вот каковы они все! Ни стыда, ни совести. Травят его, как псы добычу, окружают, настигают даже здесь, в последней любви, в последнем убежище.
А она все еще смотрела ему в глаза тем же светлым, всевидящим взором; и вдруг почувствовал он, что наступила минута что-то сказать, сделать, чтоб искупить вину свою, — теперь, сейчас или уже никогда — поздно будет.
— Хорошо, — сказал он, бледнея: — поговорю с ним и все, что могу, сделаю.