— Ну, чего вы стоите? Не знаете ваших обязанностей? — прикрикнула на нее государыня. — Ступайте же, просите ее величество.
— Не бойтесь, Lise, я как-нибудь спроважу ее поскорее; скажу, что вы больны, и дело с концом.
Государыня вышла в уборную.
— Вот вы где, Alexandre! A мы вас ищем, ищем, думаем: куда пропал? — заговорила, входя, императрица Мария Федоровна.
В шестьдесят пять лет — свежая, крепкая, гладкая, сдобная, румяная, как хорошо пропеченная булка из немецкой булочной; несмотря на полноту, затянута, зашнурована так, что, казалось, платье на круглой спине лопнет по швам; все лицо в ямочках-улыбочках, которые хотят быть любезными, но иногда вдруг сладким ядом наливаются. Всегда в суете, впопыхах, «точно на пожар торопится», как покойный супруг ее, император Павел, говаривал.
— А ведь я не одна, Alexandre: мы все вместе к вам, по-семейному, — и Никс, и Мишель, и Александр, и Элен, и Мари. Они сейчас будут. Уж вы меня, дорогой, извините: я им позволила; сами не смеют, да и я сюда без доклада не смею. А мы все по вас так соскучились! — болтала, трещала без умолку на скверном французском языке с немецким выговором. — Да где же она? Где Lise?..
И все ямочки-улыбочки налились вдруг сладким ядом.
— Я, кажется, некстати? Если мешаю, вы скажите, мой друг, не стесняйтесь, пожалуйста…
— Что вы, маменька, помилуйте! Lise всегда вам рада. Только на минутку вышла в уборную. Да вот и она.
Вошла государыня. Императрица-мать поцеловала ее долгим поцелуем, родственным, с присасыванием и причмокиванием.