— Ну, что же дальше?
Он почему-то был уверен, что слово «перерезать» не было сказано.
— Когда остались мы одни, Вадковский подошел ко мне и, немного изменившись в лице, говорит: «Господин Шервуд, будьте мне другом. Я вам вверю важную тайну». — «Что касается до тайн, — говорю, — прошу не спешить: я не люблю ничего тайного». — «Нет, — говорит, — Общество наше без вас быть не должно». — «Здесь, — говорю, — не время и не место, а даю вам честное слово, что приеду к вам, где вы стоите с полком».
А на Богодуховской почтовой станции, ночью, с проезжею дамою, должно быть, его, Шервуда, любовницей, был такой разговор: «Дайте мне клятву, — сказала дама, — что никто в мире не узнает, что я вам сейчас открою». Он поклялся, а она: «Я, — говорит, — еду к брату; боюсь я за него: Бог их знает, затеяли какой-то заговор против императора, а я его очень люблю; у нас никогда такого императора не было…»
— Кто эта дама? — спросил государь.
— Ваше величество, я всегда шел прямою дорогою, исполняя долг присяги, и готов жизнью пожертвовать, чтобы открыть зло; но умоляю ваше величество не спрашивать имени: я дал клятву…
«Тоже — рыцарь!» — подумал государь, делая усилие, чтобы не поморщиться, как от дурного запаха.
— Это все, что ты знаешь? — сказал он и, перестав чертить узор, начал писать по-французски много раз подряд: «Каналья, каналья, каналья, висельная дичь…»
— Точно так, ваше величество, — все, что знаю достоверного; слухов же и догадок сообщать не осмеливаюсь…
— Говори все, — произнес государь и начал ломать карандаш под столом, кидая на пол куски; чувствовал, что с каждым вопросом будет залезать все дальше в грязь, — но уже не мог остановиться: как в дурном сне, делал то, чего не хотел.