Такой же темной и вонючей галерейкой подошли к неплотно запертой двери и постучались в нее. Ответа не было. Приотворили дверь и заглянули в большую, почти пустую, вроде сарая, комнату. Остановились в недоумении: в соседней маленькой комнатке, вроде чулана, стоял на коленях перед аналоем с католическим распятием высокий человек, в длинном черном шлафроке, напоминавшем сутану, и громко читал молитвы по римскому требнику:
— Ave Maria, ave Maria, graciae plena, ora pro nobis…[76]
Половица скрипнула, молящийся обернулся и крикнул:
— Входите же!
— Не помешаем? — проговорил Юшневский.
— С чего вы это взяли? Я так надоел Господу Богу своими молитвами, что он будет рад отдохнуть минутку, — ответил тот усмехаясь.
— Князь Валерьян Михайлович Голицын, Михаил Сергеевич Лунин, — представил Юшневский.
— Наконец-то, князь! Мы вас ждем не дождемся, — проговорил Лунин, пожимая ему руку обеими руками, ласково, и с усмешкою (усмешка не сходила с лица его) указывая на стул, продекламировал забавно-торжественным голосом, в подражание знаменитой трагической актрисе Рокур:
— Assayez vous, Néron, et prenez votre place…[77] Нет, нет, на другой: у этого ножка сломана.
— Охота вам, Лунин, жить в этой дыре, — сказал Юшневский оглядываясь.