В Таганрог со дня на день ждали прибытия нового императора; особенно ждал Волконский.
«Я так ослабел, быв тринадцать дней и ночей без пищи и без сна, что едва шатаюсь, — писал он одному из своих петербургских приятелей. — Совершенно один, в ужасной горести, занимаюсь учреждением печальной церемонии. За две тысячи верст от столицы, в углу империи, без малейших способов и с большою трудностью доставать самые необходимые вещи, по сему случаю нужные, за всякою безделицею принужден посылать во все стороны курьеров. Ежели бы меня здесь не было, не знаю, как бы сие пошло, ибо все прочие совершенно потеряли голову. С нетерпением ожидаю прибытия императора Константина Павловича, и не знаю, чем все это кончится».
В не меньшей тревоге был Виллие.
Однажды, осмотрев тело и выйдя из ледяной комнаты, грелись они с Волконским у камина в бывшем кабинете государевом.
— Довезем, Яков Васильевич, как вы полагаете? — спрашивал Волконский.
— Ежели морозы будут, довезем, пожалуй; ну, а ежели оттепель, то дело дрянь.
День был солнечный; белые цветы мороза на окнах чуть-чуть оттаяли. Виллие взглянул на них с досадою: все боялся, что начнется оттепель.
— Вот тоже гроб, — заговорил он опять: — едва втиснули покойника; извольте-ка упаковать на две тысячи верст. Того и гляди, свинец раздавит голову… Ну, можно ли делать гроба из домовых крыш?
— Ох, не говорите! — простонал Волконский. — Что-то будет, что-то будет, Господи!..
— Давно я хотел вам сказать, князь, — продолжал Виллие, помолчав: — тут по городу ходят слухи возмутительные.