О. Мисаил отошел в сторону и начал тихонько молиться, повторяя все одно и то же:
– Беда идет, беда идет. Помилуй, Матерь Пречистая!
А старцы опять закричали, заспорили, пуще прежнего.
– Спирка, а, Спирка, поганец, слушай: Сын одесную Отца на престоле сидит. Да и ладно так, дитятка бешеное, не замай Его, не пихай поганым своим языком с престола того царского к ногам Отца!..
– Проклят, проклят, проклят! Анафема! Аще бы и ангел возвестил что паче Писания, анафема!
– Невежды вы! Не умеете рассуждать Писания. Что с вами, деревенскими олухами, речи терять!
– Затворил тя Бог в противление истине! Погибай со своими, окаянный!
– Да не буди нам с вами общения ни в сем веке, ни в будущем!
Все говорили вместе, и никто никого не слушал.
Теперь уже не только единосущники трисущникам, но и братья братьям в обоих толках готовы были перервать горло из-за всякой малости: крестообразного или троекратного каждения, ядения чесноку в день Благовещенья и Сорока мучеников, воздержания попов от луку за день до литургии, правила не сидеть в говении, возложивши ноги на ногу, чтения вовеки веком, или вовеки веков – из-за каждой буквы, запятой и точки в старых книгах.