— Мать Пресвятая! — воскликнул Мисаил. — Утекли мы единожды от злодеев, так опять они на нас, яко львы. Уходить, так уходить, я готов, не сборы собирать, нагрянут еще нечестивые…
— А ты-то куда? — отозвался Григорий, торопливо завязывая мешок. — Про тебя не сказано.
Но Мисаил уже свою котомку сготовил.
— Как куда? А я и не думаю, куда ты, туда и я. Вместе были в узилище кинуты, и чудесному избавлению вместе подверглись, так теперь, как ты с казной утечешь, мне что, одному оставаться, ответ держать? Я уж с тобой, Григорий, туда ли, сюда ли, только вон из блата сего смрадного, от ищущих поглотити ны.
— Ну, ин тащись, отче, — промолвил Григорий, взваливая мешок на спину. — Поторапливаться надо, пока братия не поднялась. Уж свет, к заутрени, гляди, ударят.
Григорий мирское платье пока в мешок спрятал. Из обители чернецом надо выйти.
— Мы тишком, молчком, по стеночке, — приговаривал Мисаил, крадучись за Григорием. — Как мухи пролетим. Мальчонка б до ворот не привязался востроглазый, Митька энтот. Как смола прилип, где не можно — вокруг околачивается, теперь в обители где ни есть привитает.
— Что ж, он не помеха, — шепнул Григорий. — К пути же привычный.
— Я и говорю. Да и грех младенца отгонять. Шустрый такой, поможливый… Ну, Господи благослови. Заступница Казанская. Пресвятая матерь Божия и все святые угодники…
В светлеющих заревых сумерках крадутся чернецы по монастырским переходам. Вот они в ограде. Далеко-далеко уж ударили где-то в колокола. А у самых ворот застиг беглецов и первый, густой удар Чудовского колокола, — к заутрени.