Сам Иисус стал посреди них и сказал: мир вам. Они же, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа (демона, daimon, по другому чтению).
Но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши?… Это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. (Лк. 24, 36–39.)
Так же, как ученики Иисуса, пугается и Данте, при первом явлении Беатриче в Земном Раю:
…я весь дрожу,
Вся кровь моя оледенела в жилах. [272]
И Беатриче говорит ему те ж почти слова, как Иисус — ученикам:
…Смотри же, смотри: это я,
Я — Беатриче! [273]
То, что открывалось религиозному опыту всего дохристианского человечества как божественная красота, в соединении двух порядков, здешнего и нездешнего, — Любви и Смерти, — смутно мерещится и людям христианской эры, но уже в искажениях демонических.
Брачная любовь живых к мертвым — сильнейший ожог темных лучей «полового радия». Гоголь знал об этом. Прекрасная панночка-ведьма скачет верхом на молодом бурсаке, Хоме Бруте; он отмаливается, сам вскакивает на нее и, загоняв ее до смерти, влюбляется в мертвую. «Он подошел к гробу, с робостью посмотрел в лицо умершей — и не мог, несколько вздрогнувши, не зажмурить глаз… Такая страшная, сверкающая красота… В чертах лица ничего не было тусклого, мутного, умершего: оно было живо».[274] Жизнь сквозь смерть, пол сквозь смерть, — вот в чем ожог радия.