то же слово, как давеча, о двух мечах.
Или все вообще в Евангелии случайно, или здесь проходит связующая, между мечом и Крестом, красная нить. Красное, в глазах Иисуса Младенца, зарево пожара — красный огонь искушения в глазах сатаны — красный огонь гефсиманских факелов на мече Петра, — вот связующая нить, только на кресте Иисусом разорванная — Им одним, больше никем. Крест победит, а не меч, уже в конце времен, а до конца — все тянется красная нить.
Вот, может быть, неизвестнейшая мука Неизвестного; но, если бы не было на Его человеческом сердце этого рубца от ожога тем же огнем, что и наше сердце жжет:
Крест или меч? — то, может быть, меньше бы мы любили Его, нашего Брата.
VI
Будет велик, и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его. (Лк. 1, 32–33.)
Эти слова Благовещения не слышал ли Младенец Иисус, уже в колыбельной песне матери; эту надежду Израиля не всосал ли в Себя уже с молоком матери?
Два мессианских восстания — две грозы прошли; надвигается третья, последняя. Ниже, все ниже, чернее нависает туча над Израилем. Молнии ждут все — здесь, в Галилее, на родине Иуды-Мессии, как нигде в Израиле; здесь, в Назарете, в домике плотника Иосифа, как нигде в Галилее; тайна Благовещения — «Сыну Всевышнего престол Давида», — молнию зовущий металл.
Сколько юношей в Израиле спрашивали себя в те дни: «не я ли Мессия?» — но только один ответит: «Я».