Если бы эти беснующиеся могли что-нибудь слышать, какую страшную силу имел бы для них этот вопрос, в устах язычника — «пса»!
Я ничего достойного смерти не нашел в Нем. Итак, наказав Его, отпущу. (Лк. 23, 22.)
Но еще сильнее закричали все:
если отпустишь его, ты не друг кесарю: всякий, делающий себя царем, — противник кесарю! (Ио. 19, 12).
Глупость за глупостью, — увязал Пилат в трясине. Понял, что уже не Иисуса надо спасать, а себя. Медленно проплыли перед глазами его, в желтом тумане хамзина, две красные тени, — страшный старик на Капрее и подлый наушник его, Сейан.
Бедный Пилат! Тщетно унизил «величие» римского суда, majestas immensa Romana; тщетно метался между Гаввафой и Преторией. Будет, может быть, спокойнее, когда увидит воду, мутнеющею от крови растворенных жил.
XXII
Услышав это слово («ты не друг кесарю»)… сел Пилат на судейское место. (Ио. 19, 13), —
«курульное кресло», осененное римским орлом, держащим в когтях, над пуком связанных копий, дощечку с четырьмя заповедными буквами: S. P. Q. R. — Senatus Populusque Romanus.
На площади сделалась вдруг тишина: знали все, что когда судия сел на судейское место, то объявлен будет приговор.