«Видя, что смятение, θόρυβος, увеличивается» (Мт. 27, 24), — сам, как будто нарочно, подливает масла в огонь. Если бы даже была здесь не Гананова «чернь», а настоящий «народ» — весь народ Божий, Израиль, то в ярость пришел бы и он, оттого что язычник — «пес», ругается над святейшей надеждой Израиля — Мессией.
В этом: «возьми, возьми Его!» — слышится как бы крик задыхающейся ярости. Тот же крик, в двух шагах от той же Гаввафы, послышится, лет через двадцать, когда будет требовать народ смерти Павла:
истреби от земли такого, ибо ему не должно жить! — … кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух. (А. Д. 22, 22–23.)
Смотрит Пилат на искаженные бешенством лица, на горящие нечеловеческим огнем глаза, и кажется ему, что это не люди, не звери, а дьяволы.
XXIII
Казни Его требуют не все; иные плачут, —
скажет Пилат в «Евангелии от Никодима».[909] Этого, конечно, не мог он сказать. Но это могло быть, если б не могло, — надо бы поставить крест на человечестве: незачем было бы Сыну человеческому умирать и воскресать.
Добрые плачут, или «спят от печали», а злые бодрствуют, действуют. Слезы добрых, в явном Евангелии, почти умолчаны; сказано о них, только в Апокрифе — Евангелии тайном. Смутно, впрочем, помнит Иоанн (18, 40), что требовали казни не все.
Не Его (отпусти), а Варавву! — закричали все.
Но «распни, распни Его!» — кричат только «первосвященники и слуги их» (Ио. 19, 6). Судя, однако, по дальнейшему, — не только они: очень вероятно, что и мнимый «народ» — действительная «чернь» — разделился надвое.