Иссахар подошел к нему и хотел обнять, но тот, быстрым движением хватив его за руки, не оттолкнул, а только удержал и заглянул ему в глаза, усмехаясь:
— Ну что ж, можно бы, пожалуй, и обняться? Аль брезгаешь? — проговорил, как будто не он, Элиав, медлил обнять брата, а тот — его.
Иссахар бросился к нему на шею.
— Ну, садись, — сказал Элиав, освободившись от его объятий, и указал ему на почетное место рядом с собой, полукруглый, низенький каменный стулец. — А мы тут, видишь, пируем, твоим же гостинцем без тебя угощаемся. Спасибо, что вспомнил, милостыньку нищим прислал. Угощать не смею: вам, египтянам, нечиста наша Иадова трапеза!
— Что ты, брат, зачем так говоришь? — начал Иссахар и не кончил, покраснел, потупился. Взял кусок с блюда.
— Есть! есть! И впрямь не гнушается! — воскликнул Элиав, продолжая усмехаться недоброй усмешкой.
Авиезер тоже усмехнулся в бороду, а Нааман обвел всех добрыми глазами, с тревогой.
— Может, и выпьешь? — спросил Элиав.
Иссахар подставил чашу, и тот налил в нее из кувшина густой, как масло, алой, как кровь, гранатовой наливки, тоже братнина гостинца. Налил и себе.
— За твое здоровье, Изеркер!