— Что ты меня спрашиваешь? — ответил он спокойно. — Ты лучше моего знаешь все, Уаэнра: сыну ли не знать Отца? Бог — мера всего. Не тебе говорю, а людям: меры ищите во всем — меры мира и меры меча.
— Истинно так! Истинно так! — воскликнул Рамоз. — Я тебя, Мерира, не люблю, а за это слово в ножки поклонился бы: мера мира и мера меча, — лучше не скажешь.
— Что же тебе в этом понравилось так? — удивился царь, взглянув на Рамоза. — Он говорит очень страшное…
— Да, страшное, да нужное, — ответил Рамоз. — Анкэммаат, В-правде-живущий, правду ты хочешь вознести до неба и расширить по земле; но слабы люди, глупы и злы. Будь же милостив к ним, государь, не требуй от них слишком многого. Лесенку подставь — взлезут, а скажешь: летите — полетят в яму. Милостью одной не проживешь: милость-то наша всем злодеям углаживает путь. Много говорим, мало делаем, а верь старику: нет ничего на свете злее добрых слов пустых, нет ничего подлее благородных слов пустых…
— Это ты обо мне, Рамоз? — спросил царь с доброй улыбкой.
— Нет, Уаэнра, не о тебе, а о тех, кто чуда от тебя требует, а сам для чуда и пальцем не двинет. Двадцать лет правдой служил я царю, отцу твоему, и тебе; никогда не лгал и теперь не солгу. Худо, очень худо делается по всей земле твоей, государь! «Мир», говорим, а вот, меч; говорим «любовь», и вот, ненависть; говорим «свет», и вот, тьма…
Грузно встал, повалился в ноги царю и заплакал:
— Сжалься, государь, помилуй! Спаси себя, спаси Египет, подыми за правду меч! А если не хочешь, так и я не хочу видеть, как губишь себя и царство свое. Отпусти меня, старика, на покой!
Царь наклонился к нему, поднял его, обнял и поцеловал в уста.
— Нет, мой друг, не отпущу, да ты и сам не уйдешь — любишь меня… Потерпи немного, теперь уж недолго, я скоро сам уйду, — шепнул ему на ухо.