— Речь за тобой, отец: как велишь, так и будет, — возразил Тута.
— Нет, сами решайте. Все ли знают, зачем собрались?
— Все.
— Ну, так и говорить больше не о чем.
— «Нечего плакать над прокисшим молоком!» — повторил Айя и, помолчав, прибавил: — Лучше, чтобы один человек умер за всех, нежели, чтоб весь народ погиб.
— Кто же подаст чашу? — спросил Мерира.
— Трое, по чину возлияний, могут подать: ты, я или Тута, — ответил Айя. — Не кинуть ли жребий?
Кошка, глядя на высокое, под самым потолком, длинное и узкое, как щель, окно с палочной каменной решеткой, жалобно-яростно мяукала. Вдруг огромным, через всю комнату, прыжком, как настоящая пантера, прыгнула к окну, вцепилась когтями в решетку, прильнула к ней мордой и хотела просунуть лапу, но не могла: решетка была слишком частая. Замяукала еще яростнее, жалобнее, соскочила на пол и заметалась по комнате, черная, гладкая, скользкая, как змея.
— Что с нею? — сказал Мерира. — Уж не взбесилась ли? Вон как зубы скалит, глаза точно свечи горят. У-у, дьявол! И охота держать в доме такую гадину. Берегись, Тута, вцепится тебе когда-нибудь, сонному, в горло!
— Чует, должно быть, кого-нибудь, — проговорил Айя, глядя в окно.