— Естество твое, Уаэнра, естество солнечное, — возгласили оба вместе. — Плоть твоя — свет солнечный, члены твои — лучи прекрасные. Воистину, из Солнца исшел ты, как дитя из чрева матери. Солнце восходит на небе и радуется сыну своему на земле!
Солнце всходило и освещало жертвенник. Мерира поднял чашу возлияния и медленно, каплю за каплей, лил на раскаленные угли густое, красное, как живая кровь, вино.
— Господи! — возгласил он таким потрясающим голосом, что Иссахар опять задрожал, как давеча, когда, глядя на пустое кресло, видел Невидимого. — Господи! Прежде сложения мира открыл Ты волю Свою Сыну Своему, вечно сущему. Ты, Отец, в сердце Его, и никто Тебя не знает, — знает только Он, Твой Сын!
Потом, обернувшись спиной к Иссахару, налил нового вина в чашу, поставил ее на жертвенный стол, вынул из-за пазухи письмо, положил его тут же на стол, снял перстень с руки, поднял карбункул, высыпал яд в чашу, взял ее в руки, опять обернулся лицом к солнцу и воскликнул трижды, тихим, как будто далеким, голосом:
— Слава Солнцу, Сыну грядущему!
Иссахар упал на колени и закрыл лицо руками: вдруг показалось ему, что Мерира видит Грядущего.
Тот поднес чашу к губам, выпил ее всю до дна, уронил, протянул руки к солнцу и, с тихим криком:
— Он! Он! — упал на помост, как падает человек, пораженный молнией.
Гор кинулся к нему, склонился над ним, закричал:
— Отец!