— За Пентауром.
— Ступай, ступай, приведи его сюда! — проговорила она радостно: все время думала о нем.
Иссахар вышел и запер дверь.
Дио оглядела келийку, пустую, сводчатую, длинную и узкую, как гроб, а может быть, и в самом деле гроб. Стены покрыты были сверху донизу иероглифными столбцами и росписью.
Села на пол. Долго ждала, соскучилась. Встала и, взяв лампаду, подошла к стене, начала разглядывать роспись и читать иероглифы. Загляделась, зачиталась так, что не слышала, как время шло.
Вдруг пламя лампады снизилось, вспыхнуло в последний раз и погасло. Сдвинулись стены душного, черного, как бы осязаемого, мрака. Ей сделалось страшно, что не придут за нею, оставят ее в этом гробу.
Подошла к двери ощупью и начала стучать, кричать. Прислушалась: тишина мертвая. Сделалось еще страшнее. Вдруг вспомнила Пентаура, и страх прошел: если жив — придет.
Села опять, прислонилась спиною к стене и так замерла. Странная тихость нашла на нее; что это — сон или явь, сама не знала. Всю ее наполнял, как вода наполняет сосуд, черный, теплый, солнечный мрак. С тихим восторгом шептала прочитанные давеча в иероглифной надписи слова умершего к ночному Солнцу, богу сокровенному:
— «Он есть — я есмь, я есмь — Он есть!»
И казалось, что сама она, мертвая, лежа во чреве земли, как дитя во чреве матери, ждет воскресенья — рожденья в вечную жизнь. А тихие струны поют: