Ныне мне смерть, как мирра сладчайшая…
Вдруг свет ударил в глаза. Сгорбленный, дряхлый старик с факелом — жрец, судя по бритому черепу и леопардовой шкуре, перекинутой через плечо, нагнулся к ней, взял ее за руку, поднял и повел.
— Кто ты? Куда? — спросила она.
Он молчал и хотел было вести ее вниз, по такой же крутой, узенькой лестнице, как давеча.
— Нет, вниз не хочу, — сказала она. — Веди меня наверх. Где Пентаур?.. Что же ты молчишь? Говори.
Старик помычал, открыл рот, указал ей пальцем на обрубок вместо языка и объяснил знаками, что Пентаур сойдет вниз и что внизу ее ждут. Она поняла, что ждет Птамоз.
Продолжали спускаться. Дио опять не знала, что это — сон или явь. У немого было такое мертвое лицо, что ей казалось, сама Смерть ведет ее в царство смерти.
Остановились у запертой двери. Немой постучался. Изнутри окликнули и, когда Дио назвала себя, отперли.
В низкой гробничной палате, или святилище, стояло гробовое ложе с лежавшей на нем в белом саване мумией. Что-то почудилось Дио в лице ее страшное — страшнее смерти.
Немой провел ее мимо ложа в глубину палаты, где сводчатая впадина в стене, обитая листовою красною медью, рдела в огнях бесчисленных лампад, как небо в вечернем зареве. Там, в дыму благовонных курильниц, на ложе из пурпура спал огромный, черный, вислоухий ливийский овен, переведенный сюда, должно быть, из верхнего храма, «великий блеяньем» — пророчеством; божественное животное — живое сердце святилища.